К. П. ПЯТНИЦКОМУ

13 [26] сентября 1901, Н. Новгород

	Знаете что, дорогой друг? Если б Горький были Вы, а я К.Пятницкий, я бы проклял Вас, 
изругал, избил и, чтоб никогда более не канителиться с Вами, уехал бы по гроб жизни в Австралию.
Серьёзно. Дело в том, что я чувствую себя глубоко виноватым пред Вами, чувствую, что прямо-таки
мешаю Вам жить и работать благодаря своей образцовой глупости. Я клянусь Вам страшными клятвами,
что после свидания с Вами не давал никому разрешений, но сколько их вообще дал я и кому именно 
дал - не знаю, не помню. Феофанов! О Феофанов! (Феофанов - немецкий переводчик. Речь идёт о 
разрешениях переводить произведения М.Горького на немецкий язык – Ред.) «О Катилина! Мерзавец! 
Когда же, чёрт тебя побери, перестанешь ты, кислый чёрт, злоупотреблять моим терпением?» 
(перефразировка известного выражения "Доколе, о Катилина!.." из первой речи римского оратора и 
политического деятеля Цицерона, направленной против Катилины – Ред.) Прилагаю фотографию 
Феофанова и - чтобы умилостивить Вас - мою вкупе с Шаляпиным. На телеграмму его я ответил: 
«Право издания «Троих» продано мною фирме Кассирер». (Кассирер - владелец книгоиздательской 
фирмы в Берлине, с которой М.Горький заключил договор на издание своих произведений – Ред.) 
	Ух! Теперь он, наверное, пришлёт ещё только одно письмо, в котором излает меня 
вдребезги, а больше уж не будет писать мне ни на трёх, ни на четырёх листах почтовой бумаги 
большого формата. 
	Голубчик, К[онстантин] П[етрович]! Я, ей-богу, не буду больше никогда и никому давать 
разрешений, поверьте. Говорю серьёзно. 
	Я за это время был поглощён Шаляпиным, а теперь на всех парах пишу драму ("Мещане"Ред.). Шаляпин - это нечто огромное, изумительное и - русское. Безоружный, малограмотный 
сапожник и токарь, он сквозь терния всяких унижений взошёл на вершину горы, весь окурен славой 
и - остался простецким, душевным парнем. Это - великолепно! Славная фигура! Он дал здесь 
концерт в пользу народного театра, мы получили с концерта прибыли около 2500 р., и я уж 
растратил из этой суммы р[ублей] 600. Скверно! Но я вывернусь, ничего. 
	Вообще я здорово въехал в долги, ибо время стоит - ужасное. Вчера, наприм., является 
женщина. Маленькая, тумбообразная, некрасивая, пожилая - удивительно симпатичная. Рассказывает: 
сельская учительница в Рязанской губернии, она ухитрилась влюбиться в сорокалетнего 
мужика-бобыля, научила его грамоте и т.д. Её выгнали, потому что - явился ребёнок. И вот она 
явилась сюда с мужем, который может занять только место дворника или сторожа, с крестьянской 
девушкой, которая поехала с ней «по душе, потому что барыня-то больно уж хороша». Все трое они 
- удивительно курьёзный народ! Голодные, оборванные, весёлые, они твёрдо уверены, что жизнь им 
улыбнётся, и «всё пойдёт как по маслу, потому - мы не робим, а работать можем всё, что хошь!» 
Она, учительница-то, с гимназическим образованием, занималась переводами с французского языка, 
знает конторское дело и похожа на чугунную бабу, которой сваи бьют. Вообще - жить на этой земле
- удивительно интересно! То же говорит и Шаляпин. Он будет хлопотать о допущении меня в Москву, 
в октябре, куда мне надо быть, чтобы поставить пьесу. 
	Милый Кон[стантин] Петр[ович]! Я непременно буду просить и умолять Вас приехать в 
Москву, послушать пьесу в чтении. Мне ужасно хочется, чтобы послушали Вы и Скирмунт (С.А. 
(1863-1932) - издатель социал-демократической литературы  – Ред.), тоже человечек славный, 
солидный, рабочий. Да, забыл сказать: какого Вы мнения о доме? Напишите, пожалуйста, стоит или 
не стоит? (в одном из писем Пятницкому Горький писал, что многие советуют ему построить для 
себя дом в Н.Новгороде  – Ред.) 
	Поссе - чудак. Я писал ему дважды в Берлин, одно письмо явно перехвачено здесь на почте,
а другое он должен был получить. Но прислал - не ответ мне, а кислое письмо жене моей, - 
которая очень кланяется Вам, - и в этом письме чуть-чуть не ругает меня за измену ему. (после 
закрытия журнала "Жизнь" В.А.Поссе, бывший его редактором, настаивал на том, чтобы М.Горький 
стал эмигрантом и принял участие в организации и издании журнала "Жизнь" за границей. М.Горький
предложение категорически отверг – Ред.) Эдакое нелепое чудовище! А мне, скажу по совести, не 
нравится его неустойчивость: то он рад переводить Гейне, то вдруг - Фихте... Боюсь, что ни того,
ни другого не переведёт. И, признаться сказать, я плохо понимаю, зачем Бердяевым, Струве, а 
ныне и Поссе потребовалось поучать русскую публику старинному теоретическому и мещанскому 
идеализму Фихте, когда  у этой российской публики уже родился практически-демократический 
идеализм существ, кои чувствуют близость чего-то нового, светлого, оживляющего - близость 
начала новой жизни в новом веке? 
	Ох, скупо Вы пишете! Как дела с Шекспиром? Я здоров, как бычья жила. Растягиваюсь по 
очень большому масштабу, но не трещу и - не бойтесь! - не лопну. Чувствую, что в эту зиму 
здорово поработаю. А печатать нигде ничего не хочется. 
	Ну - до свидания! Очень крепко обнимаю Вас, очень люблю и прошу простить за 
безалаберность. 
						А. Пеш[ков]